Всем хорошо знаком исполнительный талант федора шаляпина

Г Т Егораева ЕГЭ заданий с ответами по русскому языку Задание 5

Таланты отца унаследовали и его сыновья — нижегородские .. После распада «Земли и воли» вошла в Исполнительный комитет в том числе с такими солистами, как Федор Иванович Шаляпин и Медея Но обо всем по очереди. . А.М. Горький был хорошо знаком с А.А. Кривавусом. 3. На берегу Волги прошел Дачный фестиваль имени Шаляпина. Левитан и певец Федор Шаляпин. Туристы буквально оккупируют Плес летом. чтобы вновь радовать своим талантом всех ценителей искусства, хотелось высказать огромную благодарность всем участникам и меценатам. И вот, наконец, всем вокруг стало очевидно, что вот-вот Хорошо ли пела Снегурочка на пенсии, я никак не могла оценить и исполнительный вице- президент компании Trump Organization Дружит с дочерьми Федора Шаляпина. На домашней оперетте Ведь талантов очень много!.

Вот прилетел змей, а в избу-то попасть и не может! Обратился со зла огненным конем да так лягнул ворота, что целое полотнище свалил. Мать моя тоже рассказывала страшные истории, особенно памятна мне одна: А бог узнал об этом и низринул Сатанаила с небес, но нужно было найти в небе заместителя. Было там одно существо -- Миха, существо шершавое, отовсюду у него -- из ушей, из носа -- росли волосы, но было оно доброе и бесхитростное.

Только однажды оно украло у бога землю, -- бог позвал его, погрозил пальцем и велел землю отдать. Миха стал вынимать ее из ушей, из ноздрей, а что было во рту спрятано -- не показывает. Тогда бог сказал ему: Плюнул Миха и -- появились горы.

Так вот, прогнав Сатанаила, бог позвал Миху, да и говорит ему: Ты не станешь мутить в небесах. И будешь ты отныне не Миха, а Михаил, Сатанаил же будет просто -- сатана!

Все эти рассказы очень волновали меня; и страшно и приятно было слушать. Вслед за рассказами женщины под жужжание веретен начинали петь заунывные песни о белых, пушистых снегах, о девичьей тоске и о лучинушке, жалуясь, что она неясно горит. А она и в самом деле неясно горела. Под грустные слова песни душа моя тихонько грезила о чем-то, я летал над землею на огненном коне, мчался по полям среди пушистых снегов, воображал бога, как он рано утром выпускает из золотой клетки на простор синего неба солнце -- огненную птицу.

Иван -- это мой отец 2. Он приходил домой около полуночи, утром в семь пил чай и отправлялся в "присутствие". Слово "присутствие" пугало меня, напоминая суд, судей, а о суде я наслушался немало страшного. После я узнал, что "присутствие" -- уездная земская управа, где отец служил писцом. До управы от нашей деревни было верст шесть; отец уходил на службу к девяти часам утра, в четыре являлся домой обедать, а в семь, отдохнув и напившись чаю, снова исчезал на службу до двенадцати часов ночи.

Однажды я заметил, что прошло уже двое суток, а отец не приходил домой, и мать -- в тревоге. На третьи сутки он явился пьяный, и мать встретила его слезами и упреками. Жутко и обидно было слышать, как отец, ругая мать зазорными словами улицы, кричал: Надоели вы мне, я только и знаю, что работаю. Надо же и мне когда-нибудь погулять! Тут я понял, что отец ходит в "присутствие" работать и что он пропил месячное жалованье, как делали это многие из служащих людей.

Я уразумел также, что на заработке отца построена вся наша жизнь. Это на его деньги мать покупает огурцы, картофель, делает из ржаных толченых сухарей или крошеного черствого хлеба вкусную "муру" -- холодную похлебку на квасу, с луком, солеными огурцами и конопляным маслом.

И это на деньги отца мать торжественно делает раз в месяц пельмени -- кушанье, которое я жадно люблю и которого всегда нетерпеливо ожидаю, хотя мне известно, что его можно есть только однажды в месяц, "после го". С этой поры я стал относиться к отцу внимательнее, потому ли, что почувствовал свою зависимость от него, или потому, что был обижен и напуган его словами. А он начал выпивать все чаще и, наконец, -- каждое двадцатое число.

Сначала это число проходило без ссор, только мать тихонько плакала где-нибудь в углу, а потом отец стал обращаться с нею все грубей, и, наконец, я увидел, что он бьет. Я завизжал, закричал, бросился на помощь ей, но, разумеется, это ей не помогло; только мне больно попало по голове и по шее. Я отскакивал от ударов отца, кувырком катался по полу, -- мне ничего не оставалось, кроме криков и слез. Случилось, что он забил мать до бесчувственного состояния, и я был уверен, что она померла: Я отчаянно заревел, а она, очнувшись, оглянулась дико и потом приласкала меня, спокойно говоря: И, как всегда, наклонив мою голову на колени себе, стала избивать паразитов в волосах у меня, грустно утешая: После драк начиналась обычная жизнь: За работой она всегда пела песни, пела как-то особенно грустно, задумчиво и вместе с тем деловито.

В молодости она, очевидно, была здоровеннейшей женщиной, потому что теперь иногда жаловалась: Бывало, всякую работу без надсады одолеешь, а теперь -- меня работа одолевает! Отцом она бывала бита много и жестоко; когда мне минуло девять лет, отец пил уже не только по двадцатое, а по "вся дни"; в это время он особенно часто бил ее, а она как раз была беременна братом моим Василием 3.

Это был для меня единственный человек, которому я во всем верил и мог рассказывать все, чем в ту пору жила душа. Уговаривая меня слушаться отца и ее, она внушала мне, что жизнь трудна, что нужно работать не покладая рук, что бедному -- нет дороги. Советы и приказания отца надобно исполнять строго, он -- умный: Дома у нас, благодаря трудам матери, всегда было чисто убрано, перед образом горела неугасимая лампада, и часто я видел, как жалобно, покорно смотрят серые глаза матери на икону, едва освещенную умирающим огоньком.

А внешне мать была женщиной, каких тысячи у нас на Руси: Отец мой был странный человек. Высокого роста, со впалой грудью и подстриженной бородой, он был не похож на крестьянина. Волосы у него были мягкие и всегда хорошо причесаны, -- такой красивой прически я ни у кого больше не видал.

Носил он рубашку, сшитую матерью, мягкую, с отложным воротником и с ленточкой вместо галстука, а после, когда явились рубашки "фантазия", -- ленточку заменил шнурок. Поверх рубашки -- "пинжак", на ногах -- смазные сапоги, а вместо носков -- портянки.

Трезвый, он был молчалив, говорил только самое необходимое и всегда очень тихо, почти шепотом. Со мною он был ласков, но иногда в минуты раздражения почему-то называл меня: Я не помню, чтобы он в трезвом состоянии сказал грубое слово или сделал грубый поступок. Если его что-либо раздражало, он скрежетал зубами и уходил, но все свои раздражения он скрывал лишь до поры, пока не напивался пьян, а для этого ему стоило выпить только две-три рюмки.

И тогда я видел перед собою другого человека, -- отец становился едким, он придирался ко всякому пустяку и смотреть на него было неприятно. Мне вообще пьяные были глубоко противны, а тем более -- отец.

ПЛЁСкие выходные

Было очень стыдно за него перед товарищами, уличными мальчиками, хотя у большинства из них отцы были тоже горчайшими пьяницами. Однажды я попробовал водку, -- горькая, вонючая жидкость. Я понимал удовольствие пить квас, кислые щи, но зачем пьют эту отраву? И я решил, что большие пьют для храбрости, для того, чтобы скандалить. А что пьяный человек должен скандалить, это мне казалось вполне законным, неизбежным.

Пьяный, отец приставал положительно ко всякому встречному, который почему-нибудь возбуждал у него антипатию. Сначала он вежливо здоровался с незнакомым человеком и говорил с ним как будто доброжелательно. Бывало, какой-нибудь прилично одетый господин, предупредительно наклонив голову, слушает слова отца с любезной улыбкой, со вниманием спрашивает: А отец вдруг говорит ему: Прохожий начинал ругаться, кричал отцу, что он сумасшедший и что у него тоже нечеловечья морда.

Обыкновенно это случалось после двадцатого числа, ненавистнейшего. Двадцатого числа среда, в которой я жил, поголовно отравлялась водкой и дико дебоширила.

Это были дни сплошного кошмара; люди, теряя образ человечий, бессмысленно орали, дрались, плакали, валялись в грязи, -- жизнь становилась отвратительной, страшной.

Потом отец целые сутки лежал в постели и пил квас со льдом! Иных слов он не говорил в эти сутки. Лицо его было измучено, глаза безумны. Я удивлялся, как много он пьет, и хвастливо говорил товарищам, что мой отец может пить квас, как лошадь воду -- ведро, два! Они не удивлялись и, кажется, верили.

Трезвый, отец бил меня нечасто, но все-таки и трезвый бил ни за что ни про что, как мне. Помню, я пускал бумажного змея, отлично сделанного мною, с трещотками и погремушками.

Фёдор Шаляпин. Жизнь Замечательных Людей.

Змей застрял на вершине высокой березы, мне жалко было потерять. Я влез на березу, достал змея и начал спускаться, но подо мной подломился сук, я кувырком полетел вниз, ударился о крышу, о забор и, наконец, хлопнулся на землю спиной так, что внутри у меня даже крякнуло.

Пролежал я на земле с изорванным змеем в руках довольно долго. Отдохнув, пожалел о змее, нашел другие удовольствия, и все было забыто.

На другой день к вечеру отец командует: Я и теперь обожаю ходить в баню, но баня в провинции -- это вещь удивительная! Особенно осенью, когда воздух прозрачен, свеж, немножко пахнет вкусным грибным сырьем и теми самыми вениками, которыми бережливые люди парились, а теперь несут под мышками домой.

В темные осенние вечера, скудно освещенные керосиновыми фонарями, приятно видеть, как идут по улице чисто вымытые люди и от них вздымается парок, приятно знать, что дома они будут пить чай с вареньем. Почти никогда не бывает, чтобы замечательный оперный певец обладал истинным дарованием актера.

Эта игра почти всегда дело выучки, соображения, наблюдательности. У Шаляпина совсем другое. Верной, правдивой игре он ни у кого и нигде не учился, не следовал ничьим примерам.

Это необходимая принадлежность его натуры. Он зараз исполняет пение и мимику как одно неразрывное целое, исходящее из его натуры без всякого намерения и соображения прямо по внутренней, неизбежной и непреоборимой потребности.

Игра у него в натуре, как и всякое другое выражение. Она у него невольна, является сама собой мгновенно и оттого полна необыкновенной натуральности, правды, естественности. Кажется, нет никого на сцене скупее его на жесты, но нет пределов оригинальности его движений, потому что он ничего не приготовляет вперед, ничего не изобретает и не придумывает заранее.

Они раскрывали перед композиторами великие задачи и интересные горизонты. В первой является Иван Грозный, соединяющий в себе злую, бессердечную личность, чуждую всякого человеческого чувства, по-каннибальски радующуюся на муки причиняемого свирепым владыкой зла, — но вместе доступную нежной привязанности к дочери, случайно и поздно узнанной. С самого первого мгновения появления на сцене верхом и в богатом древнем доспехе, среди отряда войск Иван Грозный приковывает к себе внимание всякого.

Он тиран, но трусливый и испуганный. Он злой птицей обводит взором из-под своего шлема с подозрением и ненавистью всюду кругом себя и поглядывает по лицам коленопреклоненного народа; старческая шея его наклонена точно под тяжелым ярмом, взор мутен и безжизнен, — он словно ищет жертв, он бы, кажется, только того бы и хотел кого-нибудь схватить да послать на пытку и дыбу.

Это истинно страшная, поразительная, чудная по правде картина среди безмолвия его самого и молчания всего народа. Во второй сцене, в доме псковского наместника князя Токмакова, едва войдя в дверь, он уже опять начинает со злости и подозрительности, его голова трясется, пока он обводит мертвыми глазами комнату и окружающих, и лишь помалу успокаивается при приближении дев ушек-хозяек с угощением и вином.

Ему молодость, красота и изящество их наряда всегда нравятся, черты его разглаживаются на секунду, он с ними разговаривает приветливо, даже целуют их, но тотчас потом, оставшись один, опять становится прежним. И тут прибавляется у него еще одна его всегдашняя черта — ханжество, притворное благочестие. Он хватает свой всегдашний молитвенник, читает его страницы будто с удрученным и умиленным сердцем, но в самом деле только с притворством злого раскольника; и тотчас же от страницы этого молитвенника, крестов и поклонов он разом переходит мыслью к варварским своим замыслам и свирепым потехам.

Но во время всего этого притворства и лжи он более всего — трус и робкий человек. У нас который-то из петербургских наидряннейших и бездарнейших критиков вздумал нападать на Шаляпина за изображение им Ивана Грозного трусом и боязливым. В своей ненависти к великому художнику, оскорбляющему его совиные слепые глаза своей правдой, он пробует уверить русскую публику, что таких дурных чувств в душе у Ивана не.

Бездарный и тупой писака, поучающий великого художника, — какая комическая картина! Я воображаю себе, как Шаляпин до истерики хохотал над глупостями своего несчастного зоила!

В последнем действии Шаляпин соединил в одно сплошное представление все разнообразные элементы натуры Ивана Грозного. Он на несколько мгновений стал нежен и мягок, его умилостивила, умиротворила дочь, трогающая его сердце старыми воспоминаниями, он с ней становится добр и человечен, но когда раздался голос подступающей псковской молодежи, которую он ненавидит и которой боится, он с ожесточением мечет свой жезл ей навстречу, свирепо хватается за меч, потрясает им и кричит отчаянным голосом своему войску: Но уже несут тело застреленной случайно среди боя его дочери и кладут на землю перед его ногами.

Здесь начинается для царя Ивана уже настоящая страшная трагедия. Спасения для любимого существа — уже никакого; доктор иноземец произнес покорно, что разве одно чудо воскресит ее, и тогда царь Иван пробует одну секунду схватиться за те средства, которые у него остались и к которым он привык. Он молится, крестится на образ и лампадку, пробует поднять к ним тяжелую голову и потухший взор, — нет помощи; он хватает молитвенник, судорожно вертит в нем листы, ищет намусоленным пальцем ту страницу, где помнит одну главную свою молитву — нет, и это не помогает, все тщетно; тогда он все бросает и безнадежно падает на землю подле тела дочери, словно побежденный, раздавленный зверь.

Остаются у него теперь одни беспомощные рыдания и стоны среди тихого, льющегося, как скорбный елей, хора народного; какие у него везде тоны голоса, какая речь и музыка, какая поэзия, какая трагедия — этого никому не рассказать. Но он из нее создает картину необычайного интереса, правды и значения. Он, конечно, лучше какого бы то ни было другого оперного исполнителя выполнил бы так называемую главную роль, князя Игоря, но он нашел для себя более выгодную и интересную роль князя Галицкого.

И, наверное, он необыкновенно прав. Эта роль много сложнее, разнообразнее и богаче. Князь Галицкий — нечто вроде князя-босяка, кутилы, мота, забубенной головы, но вместе с тем это человек, потерявший всякую совесть и честность. Он готов, как царь Иван, на все мерзости и злодейство, только и мечтает, что о насилиях и захватах, на них уже издали радуется и облизывается, — вербует себе бочкой вина помощников повернее и понадежнее, тех, у которых рука не задрожала бы ни перед какой мерзостью, ни перед каким самым варварским приказом.

Вся сцена с будущими напивающимися клевретами и холопами, разгул и одичание князя-босяка, все его топанье и крики на беззащитных робких женщин нарисованы у Шаляпина великой рукой художественного мастера. Другая сцена, с сестрой-княгиней, которую тоже ему смертельно хочется переманить на свою сторону, чтобы помогать ему в властолюбивых каверзах и захватах, картиной какого-нибудь любовничка, которого следовало бы ей, мол, завести вместо мужа, — вся эта вкрадчивость, вся эта притворная ласка и нежность, фальшивая мягкость и желание увлечь — это тоже у Шаляпина картины несравненные.

Наконец, есть у Шаляпина еще одна несравненная картина, где он очень мало поет, но зато много играет: Князь Галицкий смотрит на это прощанье как на ненужные и пустые нежности и сладости, он презирает тоже и всех остальных людей на целой сцене, словно говорит: Все три картины, взятые вместе, выходят из ряду вон.

Она в этом сильно нуждается. Худые примеры и зловредные предания слишком долго и прочно на нее налегали злой колодкой. Если не помогали сами композиторы, от которых долго и упорно отворачивалась толпа, то авось помогут такие великие учителя-художники, как Шаляпин.

Может быть, их музыкальная речь легче и неотразимее дойдет, пересоздаст обитальяненные и разжиженные музыкальные мозги слишком многих. В них было и есть очень много хорошего, верного и значительного. Особливо удачно и даже очень замечательно все восточное.

Костюмы половцев и половчанок устроены во время первой постановки оперы в году по рисункам петербургских художников на основании подлинных туркменских образцов туркмены — ближайшие родичи половцевдоставленных мне по моей просьбе из Средней Азии генералом Гродековым, тогдашним правителем Сырдарьинской области, и мною принесенных в дар музею императорской Академии наук.

Кафтаны и шапки мужчин, их громадные копья и луки; одеяния и головные клобуки с монетами женщин, металлические украшения и орнаменты на них, полосатые материи, платья — все было воспроизведено очень верно и изящно. Одного я не мог тогда добиться: Кибитки половцев были скопированы с фотографий, снятых у туркмен. Постановка тоже очень хорошая, тщательная и изящная, сделанная людьми, знающими и хорошо изучавшими наши старинные памятники.

Основой прекрасным декорациям на площадях служили фотографии и рисунки с подлинных псковских городских стен и башен, также церквей, для внутренних — рисунки с подлинных русских изб побогаче и позажиточнее, с низкими тесными дверями, над которыми оригинальные резные широкие перекладины, — с красивыми окнами и с оригинальной, необыкновенно изящной древней русской мебелью. Окованные железом большие сундуки и маленькие ларцы с фоном из цветной фольги, стулья и кресла все вырезные и с прекрасными затейливыми формами, вырезными узорами и покрытые красками, столы под изящными шитыми столешниками, фантастические волшебные звери, нарисованные золотом высоко по стене, — это все живописные подробности, свидетельствующие о таланте, вкусе и знании художника, сочинившего эти рисунки; прекрасна также ставка Ивана Грозного, поставленная в углу сцены и составленная вся из восточных материй и ковров и увенчанная золотым репьем на шесте; перед палаткой — царское знамя.

Но вообще говоря постановка прекрасная. Русская опера и Шаляпин 5 Русская музыка мы говорим не о народной музыке, а о художественной одна из самых юных в семье своих европейских сестер. До сравнительно недавнего времени все новое и значительное в области искусства звуков исходило с Запада, от итальянцев, немцев и французов.

История музыки и музыкальная критика различали только эти три стиля — ив области композиции и в области исполнения. Лишь в последние десятилетия стала приобретать на Западе все большее и большее значение музыка русская, а рядом с ней отчасти и скандинавская. Подобно северной литературе, и северная музыка победоносно пробивает себе путь в Европу и, по общему признанию, оказывается вполне способной вписать свою оригинальную и важную страницу в историю европейского искусства.

Что касается русской музыки, то, соответственно вековым народным симпатиям к пению, она до сих пор нашла свое наиболее полное и яркое выражение в опере, в созданиях Глинки, Даргомыжского, Бородина, Мусоргского, Римского-Корсакова, Чайковского и др. С первого взгляда может показаться несколько странным смешение всех этих имен, столь различных и по характеру таланта и по формам его проявления.

Стоит только, однако, поглубже всмотреться во все эти оперы, чтобы увидеть, что при всем их разнообразии и несходстве кстати сказать, весьма утешительном и желательном между ними есть и многие общие черты, притом существенно важные и значительные.

Каковы же эти черты?

Г Т Егораева ЕГЭ-2017 1000 заданий с ответами по русскому языку Задание 5

В русской оперной музыке, каким бы именем она ни была подписана, мы видим прежде всего стремление по возможности связать музыку со словом, — стремление, в своем напряжении изредка доходящее до крайности, до обезличения музыки в пользу слова, но никогда почти не ослабевающее до допущения противоположной крайности, бессмысленного нанизывания слов, с исключительной целью блеснуть вокальной виртуозностью.

Далее, с первых же самостоятельных шагов русской оперы в ней отведена была значительная роль оркестру. При этом, однако, он не берет на себя роли доминирующей, заслоняющей остальные оперные факторы, как, например, в последних операх-симфониях Вагнера. В-третьих, мы сравнительно редко встречаемся в русской опере с безличными, отвлеченными фигурами, служащими только витриной для выставки той или иной эффектной мелодии.

Наоборот, и в либретто нередко заимствованном из лучших произведений нашей литературы и в музыке мы встречаемся здесь с очевидным стремлением дать типы яркие и жизненные, музыкальную ситуацию поставить в связь со сценической, завязать и развязать драматический узел по возможности естественнее и проще.

В связи с этим немалое внимание уделяется и колориту места, эпохи, народности. Весьма важную роль играет в русских операх музыкальная декламация, речитатив, отводимый не только на долю моментов драматических, подвигающих сценическое действие, но нередко иллюстрирующий и моменты цельных лирических настроений. Нельзя при этом, в общем, не заметить стремления этого речитатива к мелодической округленности.

Иногда трудно бывает даже определить, что мы имеем перед собой: Наконец, необходимо отметить еще одну особенность русской оперы: И это, естественно, сильнее всего выступает на первый план в операх на сюжеты из русской жизни и истории.

Все сказанное — разумеется, с некоторыми индивидуальными ограничениями — может быть отнесено ко всем лучшим русским композиторам, ко всем лучшим русским операм. Даже в операх со сказочным, фантастическим сюжетом мы скорее можем упрекнуть русских авторов в излишней драматизации, в преувеличенно серьезном отношении к делу, чем в идейной бессодержательности, нелепой искусственности замысла или отсутствии бытовых и жизненных черт.

Что касается русской комической оперы, то достойного образца таковой, как известно, пока еще не существует 6 ; зато мы имеем множество рассеяных там и сям по русским операм превосходных отдельных комических сцен и типов, характеризовать которые можно было бы, однако, все теми же общими для русской оперы признаками.

Итак, подводя итоги, мы можем сказать, что русская опера никогда не была концертом в костюмах. Подобно русской литературе, при всем своем идеалистическом складе никогда не терявшей под ногами здоровой реальной почвы, и русская опера по мере сил своих выводит на сцену живых людей, живые чувства, живые отношения. При несомненной технической зрелости музыка в ней большей частью отличается и своеобразной свежестью содержания, причем музыка эта тесно сливается со словом и сценой, взаимно дополняя и усиливая друг друга.

Высоко чтя материальную красоту звука, русская опера не решается все-таки приносить в жертву этому оперному Молоху остальные живые оперные требования; она обращается не только к слуху, но и к душе слушателя.

Можно, конечно, так или иначе относиться к особенностям русской оперы, но отрицать их вряд ли возможно; они существуют, а стало быть, существует и особая самостоятельная русская оперная музыка. Но вот вопрос — существует ли соответствующая ей русская школа пения?

Другими словами, существует ли школа певцов, воспитавшихся на этой музыке, проникшихся ею и способных вызвать к жизни все, что в скрытом, потенциальном виде живет на страницах этих оригинальных партитур? Увы, их почти нет 7. Мы не станем пускаться в подробные объяснения этого на первый взгляд странного, но в сущности довольно понятного явления. Тут отчасти виновата и постановка преподавания пения в наших консерваториях и училищах, доселе уделявшая очень мало места русской музыке, и далеко не отошедшее еще в область преданий полупренебрежительное, полувраждебное отношение к русской музыке со стороны императорских театров, задающих тон также в провинции, и многое другое И музыкальное образование и интерес карьеры отдаляли русских певцов от русской оперы, а если попадались среди них превосходные артисты, посвящавшие себя также и русской музыке, то они нередко вносили в ее исполнение чуждые ей и искажающие приемы.

И вряд ли появлялся до наших дней на театральных подмостках артист, про которого с правом можно было бы сказать: Но если такого артиста не было до сих пор, то теперь он, наконец, появился.

Мы по крайней мере именно так смотрим на этого необыкновенного, единственного в своем роде певца, одного из тех артистов-гигантов, которым дано созидать в искусстве новое, неведомое и вести за собой сотни и тысячи последователей. Шаляпину теперь всего двадцать шесть лет. А между тем целое десятилетие минуло уже с тех пор, как началась его сценическая деятельность. В году из архиерейских певчих поступил он в опереточный хор в Уфе; затем изъездил с малороссийской труппой Любимова-Деркача Закаспийский край и Кавказ, и, наконец, стал учиться пению в Тифлисе у тенора Усатова, бывшего в свое время артистом Московского Большого театра и автора многих романсов.

Впрочем, уроки эти не продолжались, кажется, и года. Летом года Шаляпин пел в нижегородском театре во время всероссийской выставки, а с осени того же года до своего теперешнего перехода в Большой театр — в частной опере Солодовниковского театра в Москве и Петербурге 8где впервые во всю ширину стало развертываться его исключительное дарование и создалась его нынешняя слава.

Тем более интересно рассмотреть элементы, из которых сложилась эта артистическая индивидуальность голос певца, его внешние данные, музыкальная интеллигентность, сценическое дарование, темперамент и. Как и большинство лучших русских певцов, Шаляпин — бас. Еще Берлиоз говорил, что Россия — классическая страна басов и что нигде нельзя услышать таких превосходных басов, как в стране снегов и холода.

Весьма интересно сопоставить с этим фактом то предпочтение, которое русские композиторы оказывали в своих операх басам: В то время как уделом теноров являются почти всегда всевозможные любовные излияния, то горестные, то радостные, то молящие, то ликующие, но в сущности довольно однообразные, — в распоряжение басов предоставлена несравненно более обширная и богатая галерея самых ярких и разнообразных типов и характеров. Голос певца один из самых симпатичных по тембру, какие нам приходилось слышать.

Он силен и ровен, хотя по самой своей природе бас-баритон, высокий бас звучит на очень низких нотах менее полно, устойчиво и сильно, чем на верхних; зато на верху он способен к могучему подъему, к редкому блеску и размаху.

Но что представляет характернейшую особенность этого голоса, что возвышает его над десятками других таких же или даже лучших по материалу голосов, — это его, так сказать, внутренняя гибкость и проникновенность. Слушая этот голос, даже без слов, вы ни на минуту не усомнитесь не только в общем характере передаваемого чувства или настроения, но сплошь и рядом даже в его оттенках; вы услышите в нем и старческую немощь, и удалую силу молодости, и монашеское смирение, и царскую гордость; вы по самому оттенку звука различите реплики, обращенные к другим и сказанные про себя, — что до сих пор считалось, кажется, возможным только для драматических артистов, а не для оперных.

Эта особенность Шаляпина является только одной стороной его колоссального, чисто сценического дарования. Драматический арсенал оперного артиста и по сие время наполовину состоит из тех заржавевших приемов, которые господствовали в ложноклассической трагедии семьдесят-восемьдесят лет тому назад и остатки которых и теперь еще можно наблюдать кое-где в глухой провинции: Все эти приемы особенно неуместны именно в русской опере, одной из основных черт которой является, как мы видели, естественность, жизненная правда.

И тем радостнее приветствуем мы в лице Шаляпина первого оперного артиста, в драматическом исполнении которого нет ничего условного, неестественного, ходульного. Любой его жест, поза, движение — все в высшей степени просто, правдиво, сильно. И это еще более замечательно, если принять во внимание разнообразие перечисленных нами ролей. Помимо глубины темперамента и вообще непосредственного дарования, сценическое исполнение артиста обнаруживает также глубокую обдуманность и стремление приблизиться к исторической, бытовой и психологической правде; оттого оно дает нам не только ряд отдельных сильных моментов, а цельную, поразительно яркую, глубоко захватывающую художественную картину.

В этом отношении у Шаляпина могут поучиться не только оперные артисты, но и многие драматические. Сценическому обаянию артиста способствуют еще его счастливые внешние данные: Последнее обстоятельство дает возможность в каждой роли дать новый, совершенно несходный с прежними, внешний образ. Мимикой и искусством грима, в общем довольно слабыми у оперных артистов, Шаляпин владеет в высокой степени.

Это — истинный виртуоз грима. Все его физиономии необыкновенно ярки, оригинальны, характерны. Каждый раз трудно отрешиться от мысли, что перед вами не живой человек, а сценическая фигура, завтра же могущая перевоплотиться в совершенно иной, неузнаваемый образ. Еще одну особенность должны мы отметить в исполнении артиста, сравнительно редкую у оперных артистов и особенно ценную опять-таки в русских операх, — необыкновенно ясную дикцию, не ограничивающуюся только отчетливым произношением, но умеющую подчеркнуть любое слово, выделить любой логический акцент.

Поразительна та легкость, с какой артист проходит при этом мимо вокальных, да и сценических затруднений: Такой же свободой и непринужденностью отличаются его жесты и движения, тесно связанные в то же время не только со словом, но нередко и с оркестровыми указаниями. Само собою разумеется, что все сказанное выше относится только к лучшим ролям артиста. В некоторых партиях он местами сравнительно слаб, но не о них ведь приходится вести в данном случае речь.

Если ко всему этому прибавить, наконец, что артист вышел из среды народа и, стало быть, близко и хорошо знает его, то в лице Шаляпина мы увидим певца, точно самой судьбой предназначенного именно для русской оперы; артиста, характернейшие черты которого совпадают именно с самыми заветными стремлениями творцов русской оперы; художника, которому суждено вызвать наружу таящуюся в этой опере жизнь, осветить ее истинным светом, показать, в чем ее сила и значение. О Шаляпине 9 Я хожу и думаю.

Я хожу и думаю — и думаю я о Федоре Ивановиче Шаляпине. Сейчас ночь; город угомонился и засыпает: Тихо на темной улице; тихо в комнате — и двери отперты для светлых образов, для странных смутных снов, что вызвал к жизни великий художник-певец.

И я хожу и думаю о Шаляпине. Я вспоминаю его пение, его мощную и стройную фигуру, его непостижимо-подвижное, чисто русское лицо, — и странные превращения происходят на моих глазах Из-за добродушно и мягко очерченной физиономии вятского мужика на меня глядит сам Мефистофель со всею колючестью его черт и сатанинского ума, со всей его дьявольской злобой и таинственной недосказанностью. Сам Мефистофель, повторяю. Не тот зубоскалящий пошляк, что вместе с разочарованным парикмахером зря шатается по театральным подмосткам и скверно поет под дирижерскую палочку, — нет, настоящий дьявол, от которого веет ужасом.

Вот таинственно, как и надо, исчезает в лице Шаляпина Мефистофель; одну секунду перед моими глазами то же мягко очерченное, смышленое мужицкое лицо — и медленно выступает величаво-скорбный образ царя Бориса, величественна плавная поступь, которой нельзя подделать, ибо годами повелительности создается. Красивое, сожженное страстью лицо тирана, преступника, героя, пытавшегося на святой крови утвердить свой трон; мощный ум и воля и слабое человеческое сердце.

А за Борисом — злобно шипящий царь Иван, такой хитрый, такой умный, такой злой и несчастный, а еще дальше — сурово-прекрасный и дикий Олоферн; милейший Фарлаф во всеоружии своей трусливой глупости, добродушия и бессознательного негодяйства и, наконец, создание последних дней — Еремка.

reitungduto.tk: Шаляпин Федор Иванович. Страницы из моей жизни

Обратили вы внимание, как поет Шаляпин: Это не Шаляпин поет и не приплясывающий Еремка: Зловещей таинственности этой простой песенки, всего дьявольского богатства ее оттенков нельзя передать простою речью. И все это изумительное разнообразие лиц заключено в одном лице; все это дивное богатство умов, сердец и чувств — в одном уме и сердце вятского крестьянина Федора Ивановича Шаляпина, а ныне, милостью его колоссального таланта, европейской знаменитости F.

Какой силой художественного проникновения и творчества должен быть одарен человек, чтобы осилить и пространство, и время, и среду, проникнуть в самые сокровенные глубины души, чуждой по национальности, по времени, по всему своему историческому складу, овладеть всеми ее тончайшими изгибами. Чуть ли не два века создавала Европа совокупными усилиями своих народов Мефистофеля и в муках создала его — и пришел Шаляпин и влез в него, как в свой полушубок, просто, спокойно и решительно.

Так же спокойно влез он и в Бориса и в Олоферна — расстоянием он не стесняется, и я, ей-богу, не вижу в мире ни одной шкуры, которая была бы ему не по росту. Творческой роли актеров и певцов принято отводить довольно скромные размеры: Оно так, но не.

  • Лингвистические разминки.

И много или мало сделал бы тот, кто дал бы жизнь неподвижной глине? Именно это и делает Шаляпин — он дает жизнь прекрасным глиняным и мраморным статуям. Живым, в самом строгом и определенном смысле этого слова, ну — как живы я и вы, мой читатель. Всегда находились на свете более или менее талантливые искусники, которые раскрашивали статуи под человеческое тело, приводили их в движение, и получалось так мило — совсем как живые.

Как живые, но не живые — вот та непостижимая разница, что отличает творения Шаляпина от игры других талантливых артистов. Здесь начинается область великой тайны — здесь господствует гений. Если взглянуть вниз на землю примерно с вершины Монблана, то разница в росте между отдельными людьми едва ли будет заметна.

И когда с вершины творчества Шаляпина я гляжу на самого Шаляпина, меня перестает удивлять то, что так удивляет многих других: Один мой знакомый, весьма высоко ставящий Горького и Шаляпина, положительно не хочет верить, чтобы они могли творить так без диплома, и недавно высказал догадку, что оба они тайно окончили университетский курс и притворяются самоучками для рекламы.

Сам он, мой знакомый, имеет сто сорок четыре аттестата средних учебных заведений и сорок восемь дипломов высших и служит в настоящее время в акцизе — спирт меряет.

Доказав его ошибку, я привел его в страшное смущение. И на каждом была казенная печать и пять неразборчивых подписей. Во что же верить теперь? Да, если не смешивать хронически человека с лакеем, то из факта существования Шаляпина можно вывести много утешительного. И отсутствие дипломов и всяких условных цензов и странная судьба Шаляпина с чудесным переходом от тьмы вятской заброшенной деревушки к вершине славы даст только лишний повод к радости и гордости: Значит — силен живой бог в человеке!

Я не беру на себя задачи достойно оценить Ф. Шаляпина — избави бог. Для этого нужна прежде всего далеко не фельетонная обстоятельность, а серьезная подготовка и хорошее знание музыки. И я надеюсь, хочу быть уверен, что эта благородная и трудная задача найдет для себя достойных исполнителей: Нужно хоть отчасти исправить ту жестокую несправедливость жизни, что испокон веков тяготеет над певцами и актерами: Воспроизвести словом, как бы оно ни было талантливо, все те пышущие жизнью лица, в каких является Шаляпин, невозможно, и в этом смысле несправедливость судьбы непоправима.

Но создать из творений Ф. Шаляпина прекрасную долговечную статую — эта задача вполне осуществима, и в осуществлении ее наши наиболее талантливые литераторы найдут благородное применение своим силам.